Преподобный Порфирий Кавсокаливит

Перед таким величием я, чувтствуя себя недостойным, упал на колени…

Из своей жизни в монастыре Святого Харалампия я помню много случаев, – вспоминал старец Порфирий. – Расскажу вам один чудесный случай.
Я уже говорил, что мне очень нравится лес. Я привык к уединению, хотел быть один. Я хотел быть вне монастыря, особенно ночью. По этой причине я залез на дуб, высоко, выше двух с половиной метров. Там я из тростника устроил лежанку. Нарезал камыш и переплел его с ветвями дуба. Туда я принес одеяло, в которое заворачивался. Это было здорово. Я поднимался по лестнице, которую сделал сам, и, когда уже был наверху, убирал ее, чтобы меня никто не беспокоил.
Лежанку мою оплел дикий виноград, цветы которого сильно благоухали. У подножия дуба было много камыша. Он рос от самых корней дерева, площадью метра два на три. Я забирался наверх на лежанку и предавался молитве. Я был святогорцем. Хотел лишь уединения и Псалтири. И еще Господи Иисусе Христе… Там на дубе я молился часами среди цветов дикого винограда на своей камышовой кровати.
Однажды вечером, забравшись на эту постель, всю в цветах, я стал молиться. Была ночь, вокруг – пустыня. Луна освещала мир. Мне помогали соловьи, которые только проснулись и начали петь. Я прочитал много псалмов, но более всего молился Господи Иисусе Христе, помилуй мя. Потом встал и мысленно прочитал повечерие.
Когда я начал читать молитву Божией Матери, то увидел Ее образ: на высоком, прекрасном и Божественном престоле – Пресвятая Богородица, вокруг нее чины ангелов, архангелов, херувимов, серафимов, мучеников, святых, преподобных, пророков.
Перед таким величием я как недостойный упал на колени и начал молиться громко вслух: Нескверная, неблазная, нетленная. Пречистая Чистая Деве, Богоневесто Владычице… Меня охватил страх и трепет, когда луч света, исходящий от Богородицы, коснулся моей головы, которую я смиренно и низко преклонил по причине своего великого недостоинства.
Когда я окончил молитву Божией Матери и умолк, слышу, как из-под дерева выходит человек. Это был мужчина. Он говорит мне:
– Человек Божий, спускайся вниз, я хочу тебе что-то сказать. Я спустился и поздоровался с ним. Он мне говорит:
– Я очень голоден…
– Я сейчас тебе принесу, – отвечаю ему.
– Послушай-ка, – говорит он мне, – я приехал из Америки и убил свою жену. Меня стали преследовать, и я убежал в горы, чтобы меня не поймали. Но я умираю от голода.
Я принес ему три просфоры. Он рассказал мне, что жена его завела себе друга. Он, услышав об этом, приехал и совершил такое зло. Он уже в нем раскаялся, но сделанного не исправить.
– Прошу тебя, человек Божий, никому ничего обо мне не рассказывай, – сказал он мне и скрылся во тьме.
Когда рассвело, пришла полиция и искала его. Меня спросили, видел ли я кого-нибудь. Описали его.
– Нет, – говорю, – я никого не видел.
То, что этот человек мне исповедал, было по благодати Божией Матери.
Я правду вам говорю: предо мною была Пресвятая Богородица, Она послала луч света мне, смиренному!
Ведь был монашенком, уже священником, где-то двадцати одного года, – закончил старец Порфирий.
В шуме центральной площади Афин Омонии я жил как в пустыне Святой Горы

Среди многолюдного круговращения и шума Омонии я возвышал свои руки к Богу и проводил такую внутреннюю жизнь, словно в пустыне Святой Горы. «Вот, – говорил я внутри себя, – я не для мира, а для пустыни. Там никто не знает, чем ты занимаешься». И так жил в миру. Жил там, куда меня привел Бог.
Всех я любил, всем сострадал, все меня умиляло. Это мне дала Божественная благодать. Я видел медсестер в белых одеждах, смотрел на них, как на ангелов в белых ризах, спустившихся в церковь, и плакал, оттого что видел их. Я очень любил этих медсестер. И при виде сестры в белом я думал, что это сестра милости, сестра любви, которая идет, чтобы послужить в храме любви Божией, то есть в больнице, чтобы служить больным, служить братьям. Ангел, белый ангел.
Сколько вещей у нас остаются незамеченными! Когда я видел, как мать кормит грудью своего ребенка, снова приходил в умиление. Когда видел беременную женщину, плакал. Видел учительниц, приводящих детей в школу, и плакал, так как это было дело любви.
Самую большую радость я испытывал, конечно, во время Божественной литургии. Когда я читал, внизу все стояли затаив дыхание. Я был на подъеме. Я весь был в литургии, потому что мне нравилось совершать литургию. Да и люди воодушевлялись той простой литургией, которую я совершал.
Поскольку я был необразован, то очень старался. В церковь Святого Герасима приходили и пели ученые люди. Многие из них были профессорами университета, такие, как братья Аливизаты, религиовед Леонид Филиппидис и другие. Там, напротив поликлиники, была Афинская музыкальная школа. Оттуда на службы тоже приходили преподаватели со своими семьями. Хор в церкви был из Императорского театра. Но мне было трудно петь на глас и тому подобное. Поэтому я решил походить в музыкальную школу.
Часы, которые мне оставались на отдых, я тратил на то, что ходил и с упорством учился музыке, ревностно учился часами. Я делал это, чтобы облегчить жизнь псалтам. Я не хотел огорчать церковный хор. И хор, как я уже вам говорил, был официальным. Я хотел хорошо держать тон, чтобы не утомлять их и не огорчать. Я вынужден был ходить в музыкальную школу, чтобы научиться музыке. Но послушайте об одном моем безумном поступке.
Я желал научиться играть и на фисгармонии. У меня были планы на будущее. Если бы я построил монастырь, то когда бы мы находились там и говорили бы разные поучения или говорили бы на какие-нибудь прекрасные темы, то брали бы фисгармонию и использовали бы ее для песнопений.
Но в музыкальной школе не было фисгармонии, и меня посадили за пианино. Тогда я научился играть на пианино, но больше любил фисгармонию. Как только Бог все устроил! И что же вам сказать! В музыкальной школе меня полюбили и дали мне учительницу, которая была святейшим человеком. Однажды, когда я служил литургию, я взял замечательную большую просфору, которую мне принесли. И что могло быть самым лучшим подарком тогда, когда мы были под оккупацией и голодали? Я принес ее ей и с улыбкой говорю:
– Мне принесли прекрасную просфору.
– Нет, нет, – отвечает она, – не могу, не могу, я не буду ее есть!
– Я прошу тебя, – настаиваю я.
– Нет, – говорит, – так нельзя.
И я смутился. Она дала мне урок игры на пианино, а в конце я признался ей, что огорчился. Тогда она, бедняжка, взяла просфору.
Но и я не желал ее огорчать своими занятиями. О чем я думал? Вечером после своей смиренной молитвы, прежде чем лечь спать, я ставил свои руки так, как будто сижу за пианино, и повторял урок: до, си, ля, соль, соль, соль, ми. Делал это мысленно. И так я готовил уроки. Зачем я это делал? Чтобы не огорчать свою учительницу.
Этому я научился на Святой Горе. То есть я не могу огорчать другого, потому что с юного возраста научился послушанию. Так я совершал и ошибки в своей жизни. То есть когда я вижу, что кто-нибудь огорчается, понуждает меня и просит, чтобы я сделал или сказал что-либо, я жалею его и делаю, даже если не хочу.
Я видел смерть, которая косила людей ежедневно. Я делился с больными просфорами и всем, что мне приносили. Их душевная боль подталкивала меня к состраданию. Даром прозорливости я видел глубины их душ. Я молился о тех, кто приходил ко мне и рассказывал о своей телесной болезни. Это побуждало меня к изучению. Видя больной член тела, я хотел узнать его научное название и ту роль, которую играют все органы тела: печень, поджелудочная железа и другие члены. Поэтому я купил книги по медицине, анатомии, физиологии и тому подобном, чтобы изучить это и быть информированным. Для лучшего образования некоторое время я посещал аудиторные занятия на медицинском факультете. Такая любознательность у меня была ко всему. Я все хотел узнать во всей глубине и широте. Если я шел на какой-нибудь завод, я хотел узнать во всех подробностях о том, как он работает. Если посещал музей, то часами интересовался скульптурой. Я вам расскажу один случай.
В первое время моего назначения туда мне было суждено испытать искушение, которое мне тогда показалось очень большим…

Но я вам еще не рассказал о том, что в первое вермя моего назначения туда мне было суждено испытать великое искушение…
Но Бог помог мне.
В первое воскресенье я с большой радостью пошел служить литургию. Мое желание – трудиться в учреждении – исполнялось. Этот дар послал мне Бог. Но что же случилось! Когда я пошел к началу службы в церковь Святого Герасима, услышал звук граммофона с любовными песнями: «Я люблю тебя, я люблю тебя…» – и так далее. Продолжаю службу… Все то же самое. Я начинаю читать молитвы, служить Божественную литургию. А снаружи – песни.
В церкви полно народу. Я выхожу Царскими вратами и говорю: «Мир всем», – но литургия вся кувырком. Когда я в унынии закончил, потребил Святые Тайны, взял свое облачение, сложил его и тотчас вышел из храма. Напротив церкви был магазин, в котором продавались граммофоны и пластинки к ним. Я вежливо подошел к хозяину магазина господину Курете, так его звали, и попросил его, если это возможно, хотя бы во время Божественной литургии выключать граммофон.
Он мне отвечает:
– Я тоже хочу зарабатывать свой хлеб. То, о чем ты просишь, невозможно. У меня дети, я должен платить аренду.
– Я прошу тебя, – говорю ему, – я переживаю, потому что происходящее – грех.
– Отец, ты занимайся своим делом! – отрезал он.
И что мне было делать? Я думал о том, чтобы уйти из церкви и найти другую. Но я был связан обязательствами, и меня назначили на это место в то время, когда я не отвечал элементарным требованиям. То есть у меня не было аттестата об окончании начальной школы, даже табеля хотя бы за какой-нибудь класс. Что я скажу Блаженнейшему, который снизошел ко мне и поставил меня туда по любви? Что я скажу господину Аливизату, который сделал все, чтобы меня туда назначили? Я сильно расстроился.
Сидел в алтаре и думал, что делать. Я говорил, что нужно уезжать, что больше оставаться я не могу. Как я буду здесь жить, как буду служить? А особенно, как жить человеку, который приехал из пустыни, из совершенного безмолвия, как ему жить в этом сатанинском шуме?
По улице проносились автобусы из Никеи, из Перистери, из Пирея. Их маршрут проходил прямо за дверью церкви. Я постоянно слышал гудки проезжающих мимо автомобилей. И я решил уйти, но не знал, как об этом сказать. Печальный, я вернулся домой и не знал, как быть.
Я тогда жил у Ликавитоса на улице Доксапатри. Я вернулся домой и думал, думал… Мне даже есть не хотелось. Я переживал. Что делать? Я был рад, что меня направили служить в больницу, где я мог видеть больных, ухаживать за ними, разговаривать с ними, исповедовать их и причащать… Что же делать теперь? Лишь Бог мог вызволить меня из такого затруднительного положения. И в таком великом затруднении, в котором я находился, я решил про себя: «Что скажет Бог».
Я попросил:
– «Боже мой, я не хочу, чтобы Ты со мной говорил, не хочу, чтобы Ты показал мне знамение. Любовью Твоей покажи мне что-то простое, по чему я смогу понять, должен ли я уехать или остаться. Очень простое. Я не прошу чуда. Мне стыдно».
Я решил поститься три дня, не вкушая даже воды, и эти три дня провести в совершенном молчании и молитве, ожидая ответа Божия.
И ответ пришел. Когда я был в церкви Святого Герасима, приходили разные люди, чтобы поставить свечки. В какой-то момент входит женщина с ребенком. Ребенок был, вероятно, учеником первого класса гимназии. В руках у него были школьные учебники. Один из них был по физике. Я попросил у него учебник, чтобы посмотреть просто из любознательности. Это было моим обыкновением.
Я листал книжку и открыл одну страницу, где был показан следующий физический опыт:
….в спокойную воду озера бросают маленький камень. Вода теряет свое спокойствие и покрывается рябью на небольшой площади. Если потом бросить камень побольше, то рябь будет больше и на большей площади. Новые волны заглушат прежние…
В тот момент мне и пришел ответ на мою дилемму. Это было просвещение от Бога.
Я подумал следующее: маленькая «рябь» песен за стенами церкви может быть поглощена большими «волнами» от усердных молитв, которые произносятся в церкви. В тот же миг в уме у меня явственно прозвучало: «Если ты служишь в церкви литургию и ум твой – в Боге, то кто может помешать тебе?»
Я так и приготовился поступить. При служении литургии я предавался любви Христовой, с великой ревностью и большим духовным напряжением совершал драму Божественной литургии, страшную драму Голгофы. Радость моя была безмерна. Я поверил в то, что Бог разрешил мою проблему. Действительно, в воскресенье утром я пришел в церковь, исполненный надежды. Дал возглас: «Благословен Бог наш…» Ум мой был сосредоточен на одной службе, и только. Я ощущал себя на небе, а внизу и рядом со мною – молящиеся, словесные овцы Божии. В Божественной благодати я ощущал всех нас. Снаружи бешено орал граммофон. Я не слышал ничего. Впервые я пережил такую Божественную литургию. Это была самая прекрасная литургия во всей моей жизни. И с тех пор все Божественные литургии были такими.
Тогда я все хотел постигнуть во всей полноте и до самой глубины

Я много пережил в те годы, когда находился в Афинской поликлинике. Греция, особенно Афины, переносила испытания войны, оккупацию, голод и смерть, которая косила людей ежедневно. Я делился с больными просфорами и всем, что мне приносили. Их душевная боль подталкивала меня к состраданию.
Даром прозорливости я видел глубины их душ. Я молился о тех, кто приходил ко мне и рассказывал о своей телесной болезни. Это побуждало меня к изучению. Видя больной член тела, я хотел узнать его научное название и ту роль, которую играют все органы тела: печень, поджелудочная железа и другие члены.
Поэтому я купил книги по медицине, анатомии, физиологии и тому подобном, чтобы изучить это и быть информированным. Для лучшего образования некоторое время я посещал аудиторные занятия на медицинском факультете. Такая любознательность у меня была ко всему. Я все хотел узнать во всей глубине и широте. Если я шел на какой-нибудь завод, я хотел узнать во всех подробностях о том, как он работает. Если посещал музей, то часами интересовался скульптурой. Я вам расскажу один случай.
Однажды в воскресенье в обеденное время я проходил мимо Археологического музея. У меня было немного времени, и я подумал, не зайти ли мне туда. Я ходил по залам, рассматривая статуи. В одном из залов была группа с экскурсоводом. Стояла полнейшая тишина. Я подошел поближе. Но когда экскурсовод меня завидела, она шепнула группе:
– Подошел поп. Я попов не перевариваю. Но этот, мне кажется, не такой, как все.
Я подошел еще ближе и сказал:
– Добрый день.
– Добрый день, – ответила экскурсовод.
– Можно мне послушать то, о чем вы рассказываете?
– Конечно.
Мы ходили от одной скульптуры к другой. И вот мы встали перед статуей Зевса. Он восседал на своем престоле и метал в людей молнии. Экскурсовод, закончив свой рассказ, повернулась ко мне и спросила:
– А вы, батюшка, что скажете? Как вам эта статуя?
– Я не разбираюсь в статуях, – ответил я. – Я лишь смотрю и удивляюсь искусству скульптора и творению Божию, которое совершенно, и понимаю, что скульптор, создавший это произведение, имел обостренное чувство Божественного. Посмотрите на Зевса: хоть он мечет в людей молнии, лицо его спокойно. Он не разгневан. Он – бесстрастен.
Экскурсоводу и всей группе мое объяснение очень понравилось. О чем это нам говорит? О чем? О том, что Бог не одержим страстью даже тогда, когда нас наказывает.
Как-то я пошел учиться птицеводству.
Я во всем был любознателен, как уже вам сказал. Как-то я пошел учиться птицеводству. Правду вам говорю! Потом я ходил к профессору, который преподавал пчеловодство. К тому же родом он был с острова Керкира. В классе были совершенно разные люди: юноши, девушки, молодежь и старики. Закончив урок, преподаватель подошел ко мне и говорит:
– Геронда, знаешь, что я понял? То, что ты достигнешь больших успехов в пчеловодстве.
Я спрашиваю:
– Почему ты так решил?
– По тому, как ты смотришь и с каким вниманием слушаешь, я сделал вывод, что ты годишься на пчеловода. Ты преуспеешь. Ты будешь находить с пчелами общий язык, разговаривать с ними, и они тоже будут с тобой говорить.
Я ему отвечаю: – Да, это так. Я буду разговаривать с пчелами, пойду на пасеку, буду слушать их, понимать их и резвиться с ними. Тогда я «потеряю» и рясу, и камилавку!

Связанные изображения: