Преподобный Порфирий Кавсокаливит

Тогда я жил среди звезд, в бесконечном пространстве, в духовном небе!

Все я видел через призму благодати Божией
Дара прозорливости я никогда не желал, – вспоминал старец Порфирий. – И когда получил его, не старался его развивать. Я не придавал ему значения. Я никогда не просил и не прошу у Бога открыть мне что-нибудь, потому что полагаю, что это противно Его воле. Но после события со старцем Димасом я совершенно изменился. Жизнь моя стала сплошной радостью и ликованием. Тогда я жил среди звезд, в бесконечном пространстве, в духовном небе! А раньше я был не таким…
После того как я ощутил благодать Божию, все дары преумножились. Я стал смышленым, выучил каноны Пресвятой Троице, канон Иисусу, другие каноны. Если их пели и читали в церкви, то я их заучивал наизусть. Псалтирь читал наизусть. На определенные псалмы, слова которых похожи, я обращал внимание, чтобы не путать их. Я действительно изменился. Много видел, но ни о чем не говорил, потому что не имел права говорить, не имел такого извещения. Все видел, на все обращал внимание, все знал. От радости не ходил по земле. Тогда открылось у меня обоняние, и я стал различать все запахи, Открылось зрение, открылся слух. Я стал издали все узнавать, распознавать животных и птиц. По пению я знал, что это за птица; дрозд ли, воробей, зяблик или соловей, скворец или клест. Всех птиц я различал по пению. В конце ночи, на рассвете, я радовался трелям соловьев, дроздов, всех, всех птиц…
Я стал иным, другим, обновленным, – признавался старец Порфирий. – Все, что видел, переводил в молитву. Все обращал на себя. Почему птичка поет и славит Создателя? Так хотел делать и я. То же самое и с цветами. Цветы я различал по их аромату, а их благоухание слышал на расстоянии получаса ходьбы. Различал траву, деревья, воды, скалы. Да, я разговаривал даже со скалами! Как я смотрел на них».
Я спрашивал их, и они рассказывали мне все тайны Кавсокаливии. Это глубоко затрагивало меня, и я приходил в умиление. Все я видел через призму благодати Божией. Видел, но не говорил. Часто ходил в лес. Мне очень нравилось ходить меж камнями по высокой траве, между маленькими и большими деревьями.
Я полюбил соловья, и он в меня вселил вдохновение!

Однажды утром я один пошел в девственный лес, – вспоминал старец Порфирий. – Все было в утренней росе, сверкало на солнце. Я оказался в ущелье, перешел на другую сторону и сел на скале. Неподалеку ручей тихо нес свои холодные воды, а я творил молитву.
Стояла полная тишина, не было слышно ни шороха. Скоро в тишине я услышал сладкий, упоительный голос, прославляющий, воспевающий Творца. Я посмотрел вокруг, однако ничего не увидел. Наконец, напротив себя на одной из веток различил микроскопическую, как мне показалось, птичку. Это был… соловей!
И вот, я слушал, как соловушка щебечет, как он просто разрывается от любви! От пения надувалось его горлышко и, как мы говорим, он, поистине, выбивался из сил (мальясе)! Эта маленькая птичка расправляла сзади свои крылышки (на кани ката писо та фтера ту), чтобы набраться силы, и издавала сладчайшую мелодию! Это был прекрасный звук. И горлышко птичье так надувалось… По – по – по!
Ах! – Был бы у меня стаканчик воды, чтобы он подлетел и утолил бы свою жажду!
Я не могу передать вам то, что чувствовал тогда. Но я открыл вам тайну. Думал тогда: «Почему такой маленький соловейчик выдает такие трели? Почему так заливается? Почему поет такую прекрасную песню? Почему, почему, почему? Почему он так надрывается? Почему, ради чего? Может быть, ожидает чьей-то похвалы? Конечно нет, там никто его не похвалит». Сидел и философствовал. Это пришло ко мне после старца Димаса.
Раньше я не философствовал. Чего мне только не рассказал этот соловей! И чего я ему только не наговорил в тишине: «Соловейчик мой, кто тебе сказал, что я буду проходить здесь? Здесь нет никого поблизости. Это место такое недоступное. Как здорово и без перерыва ты исполняешь свой долг, свою молитву к Богу! Сколько всего ты мне рассказал, соловей мой, сколькому научил! Боже мой, я прихожу в умиление. Соловейчик мой, своим пением ты показываешь мне, как нужно славить Бога, ты рассказываешь мне о многом, очень о многом…»
Сейчас здоровье не позволяет мне описать это так, как я это чувствую. Можно было бы написать целую повесть. Я очень полюбил этого соловья. Я полюбил его, и он меня вдохновил. Я подумал: «Почему он, а не я? Почему он скрывается, а я – нет?» И мне пришла мысль, что нужно удалиться, пропасть, как бы перестать существовать. Я сказал: «Зачем? Разве люди слышат его? Разве он знал, что я буду здесь и услышу?
Кто слышал, как он надрывался? Почему он прилетел в такие удаленные места? А те соловьи в зарослях кустарника, в овраге, которые поют днем и ночью, утром и вечером; кто слышит, как они разрываются? Почему они это делают? Почему они прилетали в такие удаленные места? Зачем надрывали свои связки? Цель – служба, пение своему Творцу, служение Богу». Я так объяснил это.
Всех птиц я видел ангелами Божиими, славящими Бога, Творца всяческих, которых не слышал никто. Да, они прятались, чтобы их никто не слышал, поверьте мне! Их не интересовало, слышали ли их, но они стремились к уединению, к тишине, в пустыню. Кто их услышит в тишине? Только Творец всяческих, Создатель всего, Тот, Кто даровал им и жизнь, и дыхание, и голос. Вы спросите: «Разве у них есть ум?» Что на это сказать? – удивлялся старец Порфирий.
Не знаю, делали они это сознательно или нет. Не знаю. Потому что это птички. Сегодня они живы, а завтра их нет, как говорит Священное Писание. Мы не должны мыслить иначе, чем говорит Священное Писание. Бог может нам показать, что все они – ангелы Божии. Мы этого не знаем. Они всегда скрывались, чтобы никто не слышал их славословия.
Так и у монахов жизнь там, на Святой Горе, проходит в безвестности. Живешь со старцем, любишь его. Поклоны, подвиги, все бывает, но ты их не помнишь и о тебе никто не говорит:
– «Кто это такой?»
Ты живешь Христом, ты – Христов. Живешь внутри всего, живешь Богом, в Котором все живет и движется, в Котором и чрез Которого – это мои собственные греческие выражения. Ты входишь в нетварную Церковь и живешь в ней как неизвестный.
Я принял помысел, советующий удалиться в пустыню и жить вместе с Богом, один на один.

Я весь был там! Ум мой уже убежал в пустыню, – вспоминал старец Порфирий. – Осталось лишь попросить у старца благословение, взять котомку с сухарями, скрыться, чтобы непрестанно воспевать и славить Бога. Но я думал: «Куда мне идти? Я и рукоделию толком не научился». Меня еще ему не обучили. Может быть, боялись, что я уйду. Подобный страх был нередким на Святой Горе. А именно, старцы не учили послушника рукоделию до конца, чтобы он не ушел. В то время для монаха рукоделие было как воздух, потому что с его помощью он мог заработать себе на сухари.
И вот, в уме у меня укрепилась мысль уйти в пустыню, чтобы жить один на один с Богом, бескорыстно, без гордости, без эгоизма, без тщеславия, без этого, без того, без всего… Вы мне верите? От этого у меня родилось бескорыстие. Крайнего совершенства достигали те редкие аскеты, которые скрывались в пустыне. Они не стремились ни к людской славе, ни к чему, ни к чему, ни к чему… Они обливались слезами к Богу и молились все за Церковь. Все они труждались прежде всего ради мира и Церкви, а потом уже ради себя.
Как бы то ни было, у меня в голове засел этот соловей, его цель жизни. Для чего он надрывается в пустыне? Это служба, песнопение, славословие Богу, Творцу. И почему же мне не пойти в пустыню, чтобы служить Богу в безмолвии, скрывшись от мира и общества? Разве может быть что-либо совершеннее этого? Все эти мысли у меня возникли благодаря соловью. О, какие я строил планы! Как я бы пошел в пустыню, пребывал бы в радости и умер! О, как я ел бы траву, делал то, се! Я бы оборвышем и неизвестным приходил в какой-нибудь монастырь, чтобы мне дали сухарей. Я бы их ел и не говорил, откуда я и кто я. Я составил целый план. Это было моей тайной.
Я вернулся на келию весь в этих чувствах и мечтах, – вспоминал старец Порфирий. – Рассказал это старцу. Он улыбнулся.
– Прелесть, – говорит мне, – выбрось это из головы. Даже не думай об этом, потому что эти вещи станут препятствовать твоей молитве.
Я говорил вам уже много раз, что у меня было великое благо: все, что я исповедовал старцу, прекращалось в ту же минуту, и внутри себя я чувствовал великую радость. Это было, наверное, по молитвам старца.
Так я послушником и жил в земном раю Святой Горы. Никогда я не желал уехать оттуда. Но планы Божии были иные…
Спасение Божие

Как-то раз был дождливый день, – вспоминал старец Порфирий. – Когда дождь прекратился, мы видели из мастерской, где работали, что много отцов из других келий идут в сторону пещеры святого Нифонта за улитками. Отец Иоанникий увидел проходивших мимо отцов и расстроился. Он хотел, чтобы и я пошел за улитками. Я говорю ему:
– Старец сказал, чтобы я не ходил. Я уже собирался, но он вернул меня. Но если ты хочешь, чтобы я пошел, я окажу послушание и пойду.
Тогда он говорит мне:
– Сходи. Сегодня много улиток.
Я взял торбу и убежал. Вначале я не бежал, чтобы старцы не видели меня. Но, отойдя поодаль, я пустился бегом. Я зашел высоко, на какие-то отвесные скалы, куда не забредают даже кабаны, когда в сырую погоду собираются стаей и идут есть улиток. Я собирал их три часа.
Набрал много, полную торбу. Я очень сильно вспотел, и на спуске – а был вечер и воздух охладился – меня прохватил холодный ветер, спускавшийся с Афона к морю. Торба на плече вся промокла, а спина у меня замерзла от слюны, которую выделяли улитки.
Спускаясь по непроходимым местам, я должен был перейти осыпь – это такой склон, усыпанный битыми камнями, щебнем. Когда я дошел до середины, вся осыпь, подобно реке, стала двигаться с вершины горы, увлекая за собой камни, глыбы и все остальное. Ширина ее была пятнадцать – двадцать метров.
Ноги мои погрузились в камни до колен, я не мог идти. Я был с грузом и в этой смертельной опасности стал кричать: «Богородица моя!» Через секунду невидимая сила отбросила меня на двадцать метров, на противоположную сторону ущелья, на какие-то большие скалы, которые тоже вот-вот могли покатиться вниз.
В эту минуту внизу проходили отцы, возвращавшиеся от святого Нифонта. Они тоже несли улиток. Они увидели осыпь, оценили опасность и стали кричать: «Э-эй! Может быть, там кто-то есть?»
Я был уже вдали от опасности, целый и невредимый. Только башмаки мои остались в осыпи, а ноги были все в крови. Отцы снова начали кричать, но я не отвечал. Хотел ответить, но не мог. У меня был шок. Я их слышал, но не отвечал.
Нетронутая торба висела у меня на плече. Там было больше восьмидесяти ока . Придя в себя, я начал карабкаться по одной скале, затем по другой, пока не спустился вниз. – Лишь только я спустился, столкнулся с другой опасностью. Я заметил змею, которую называют молочницей. Я очень испугался…
Спасение Божие, вот что это было! Я пришел на келию, охваченный ужасом. Упал и рассказал старцам обо всем, что со мною случилось. Я был в шоке, – вспоминал старец Порфирий. – Рассказал об осыпи, о башмаках, которые потерялись, о своих ногах, которые были все в крови, о змее. Старец очень огорчился и наказал отца Иоанникия. Он дал ему епитимью: не литургисать много месяцев, – а тот плакал обо всем, что случилось.
Он поцеловал меня в лоб, расстались, обливаясь слезами.

По причине того самого переохлаждения у меня начался гнойный плеврит, и я жестоко мучился, – вспоминал старец Порфирий. – У меня не было аппетита, я не хотел есть. Старцы позвали высокого, святого подвижника – отца Антония. Церковь его келий была освящена в честь преподобных отцов, на Святой Горе Афонской подвизавшихся и в подвиге просиявших.
Он немного лечил. Он пришел, осмотрел меня, сходил в свою каливу и принес вытяжной пластырь, налепил его мне на спину. Всю ночь пластырь вытягивал жидкость из моей спины. На другой день, часов в десять утра, он взял ножницы, продезинфицировал их спиртом и стал разрезать пластырь, который пропитался мокротами и стал похож вместе с моей кожей на подушку. Отрезал он вместе с кожей.
Боль в тот момент была нестерпимой. Силы мои истощились, и я потерял сознание. Когда пришел в себя, то ощутил великую внутреннюю радость, потому что мог молиться. Тогда я начал петь: «От многих моих грехов немощствует тело, немощствует и душа». Услышав меня, отец Иоанникий подходит ко мне, целует меня в лоб и говорит: – Сынок, прости меня!
Приходит старец и говорит ему сурово:
– А – слепой человече! Видишь, что ты наделал?!
У меня не было аппетита, я не хотел есть, ел совсем чуть-чуть, и с каждым днем мне становилось все хуже. Был близок к смерти. Старцы и сам отец Антоний, который лечил меня, испугались, что я умру.
– Мальчик должен уехать, – сказал отец Антоний, – он не выдержит. Ему нужны лекарства, которых у нас нет. Он не ест, и чем дальше, тем хуже.
Подумайте только, я сделал один глоток толченого миндаля, и мне стало плохо. Настолько ослабел мой желудок.
Старцы очень хотели, чтобы я жил с ними, но оказались перед необходимостью отправить меня в мир, потому что на Святой Горе не было ни молока, ни мяса. Тогда они дали мне свое благословение, сделали бумаги от дикея скита, чтобы я около двух месяцев провел в деревне, пока не приду в себя. И я уехал. Отец Иоанникий взял меня и отвез в Дафни на лодке с веслами.
Тогда моторных лодок совсем не было. Не было ни мулашек, ни техники. Если надо было что-либо отнести наверх, подвижники носили на своих плечах, на спине. Итак, мы приехали в Дафни. Я не мог стоять. Меня положили в комнате, где располагалась почта. Вскоре у меня страшно заболели почки. От боли я заплакал. Плакал и отец Иоанникий. Я же, несмотря на сильную боль, нашел в себе силы, чтобы утешать его:
– Не плачь, Геронда. Я выздоровею, нет у меня ничего…
А он, плача, утешал меня:
– Не плачь, детка мое, ты выздоровеешь. Пришел корабль, он меня посадил, поцеловал в лоб….
Так старец Порфирий уехал с Афона.

Связанные изображения: