Преподобный Порфирий Кавсокаливит

Все, что я делал, я делал с великой с радостью!

Старцы не посылали меня на тяжелую работу, – вспоминал старец Порфирий. -Я только поливал сад и занимался рукоделием, вырезал по дереву. Да и не поучали меня. Первое время я лишь ходил с ними на службы. Ничего более.
По прошествии нескольких дней старец позвал меня, дал четки и сказал, чтобы каждую ночь я творил молитву: Господи Иисусе Христе, помилуй мя. Ничего более. Никакого поучения, никаких объяснений. Перед тем как дать мне четки, он сказал:
– Смотри, положи поклон, поцелуй мне руку, поцелуй крест на четках, чтобы я благословил тебя, дабы помог тебе Бог.
Так я научился молиться по четкам. Вне келий, то есть на работу за оградой келий, вначале старцы меня не посылали. Все работы, какие я делал, были только на келий. После я ходил в сад, копал, поливал, полол, делал все, что мог. Затем брался за рукоделие. После работы они ставили меня читать Псалтирь, а сами работали. Я все делал старательно и не хотел доставлять своим старцам никаких огорчений.
Меня заботило лишь то, как послужить им, как упокоить их во всем. Я делал все, что мне говорили. Соблюдал все в точности. Чтобы быть уверенным, я запоминал то, что мне говорили, и заучивал, как урок, держал это в уме и выполнял.
Например, моим рукоделием была резьба по дереву. Я внимательно смотрел, как делали это старцы, и вечером, когда ложился спать, в уме повторял «урок»: берем деревяшку, распиливаем ее и кладем в воду, чтобы она намокла. Потом вынимаем из воды и кладем сушить. Потом обтесываем топором, обрабатываем рубанком, зачищаем наждачной бумагой, берем рашпиль и обрабатываем им так… Потом берем морской камень, такой кристалл, который делает дерево глянцевым, его называли алмазным камнем. Затем делаем рисунок и так далее.
Весь процесс работы я обдумывал в уме, чтобы не забыть и о самых малых деталях, чтобы делать именно так, как они хотели. Я боялся ошибиться и огорчить их. Поэтому все, что они говорили мне, я заучивал наизусть. Они объясняли мне, зачем учиться рукоделию:
– Смотри, детка, учись рукоделию. Иначе не сможешь здесь остаться. Здесь тебе не монастырь, то есть не киновия, где большие сады, виноградники, много фруктов. Здесь нужно трудиться, чтобы купить себе сухари…
Они говорили это и учили меня рукоделию. Чтобы не огорчать их, я занимался рукоделием даже ночью, перед тем как лечь спать. Таким образом, утром я был готов к работе. Что бы я ни делал, делал с радостью. Я говорил:
– «Я стану монахом! – решил будущий старец Порфирий . – Чтобы этому научиться, нужно постичь суть монашства!».
Я был любознателен и хотел изучать углубленно и всесторонне каждую вещь, каждое дело. Я хотел выучиться всему. Не потому, что я думал, что стану проповедником и это мне пригодится, но по одной лишь любви Христовой. Я взял благословение у старца читать последование пострижения в монашество и за пятнадцать дней выучил его все наизусть.

Я выработал привычку: не оставлять свой ум праздным, чтобы иметь чистоту ума

В комнате, где я занимался резьбой по дереву, было Священное Писание, – вспоминал старец Порфирий. – Я открывал его и читал. Евангелие я читал от начала, от Матфея: «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Аминадава; Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона; Салмон родил Вооза от Рахавы; Вооз родил Овида от Руфи; Овид родил Иессея; Иессей родил Давида царя; Давид царь родил Соломона от бывшей за Уриею; Соломон родил Ровоама; Ровоам родил Авию; Авия родил Асу; Аса родил Иосафата; Иосафат родил Иорама; Иорам родил Озию; Озия родил Иоафама; Иоафам родил Ахаза; Ахаз родил Езекию; Езекия родил Манассию; Манассия родил Амона; Амон родил Иосию; Иосия родил Иоакима; Иоаким родил Иехонию и братьев его, перед переселением в Вавилон. По переселении же в Вавилон, Иехония родил Салафииля; Салафииль родил Зоровавеля…» (Мф.1:1-12).
Прочитав, когда работал, я повторял это про себя. Я повторял слова Евангелия много раз и помню их даже и теперь. Меня очень занимало держать в уме святые слова. Меня не утомляло многократное повторение, так как я любил Божественные слова, чувствовал их, углублялся в них. Я повторял их целый день, но не мог насытиться. Я не уставал произносить их каждый день.
Я испытывал великую жажду молиться. Старцы уходили утром, а приходили только вечером, и я, как только выдавалось свободное от занятий время, шел в церковку Святого Георгия и предавался молитве. Да… Что там происходило! Я пребывал в такой великой радости, что и не ел. Я не хотел прерываться. Понимаете? Я произносил молитву, пел, читал. Ходил туда один. У меня был хороший голос. Правду вам говорю, у меня был замечательный голос. Говорю это не для того, чтобы похвалиться, но потому, что я так чувствовал.
У меня был очень хороший голос, и, когда я пел, мое пение было похоже на плач, причитание. Это были песни любви ко Христу, все, что хочешь… Понимаете? О-о! Что это были за проникновенные погребальные службы! И я переживал нечто такое, что невозможно передать словами. Понимаете?
Когда прошло немного времени и я подрос и укрепился, то старцы начали посылать меня на работу вне келии. У нас на келий в Кавсокаливии было мало земли, гумуса, и приносили его издалека на плечах. Когда я, исполняя послушание, ходил за землей к пещере святого Нифонта, я привык не оставлять своего ума праздным, но наизусть заучивал Священное Писание, Псалтирь, каноны.
Я делал это, чтобы иметь чистоту ума. У меня никогда и в мысли не было, что эти знания пригодятся мне, чтобы говорить затем народу, как обычно делают священнопроповедники во время бесед и проповедей. Я никогда и не думал, что выйду из пустыни. Никогда мне в голову это не приходило. У меня было такое чувство, что я проживу там всю жизнь, там же и умру!
Но, вопреки моим желаниям, моим мыслям, я вынужден был уехать со Святой Горы…
Старец Порфирий вынужден был уехать.

Я простер свою руку и произнес проповедь

Однажды старцы послали меня принести землю в скит, – вспоминал старец Порфирий. – Когда я шел к пещере святого Нифонта, то, по своему обычаю, читал в уме Евангелие от Иоанна и смотрел на Эгейское море, которое простиралось, сливаясь с горизонтом. В одном месте я встал на скалу, вдыхая запах чабреца, и пришел в такой восторг от красоты природы, что начал кричать. Я даже простер свою руку и произнес проповедь. Да, я говорю вам правду! На скале я простер руку, оставив свой мешок для земли внизу. Громким голосом, выразительно я начал:«Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его…» (Ин. 3:19-20). Я произнес это до конца. Кому я говорил эту проповедь? Пространству, морю, всему миру.
Никто этого не мог услышать в пустыне. Э, как бы вам сказать: я вам рассказываю то, что возлюбил и помню очень живо… – вспоминал старец Порфирий.

Я носился, как угорелый… Я не мог ходить!

Я совсем не мог сидеть! – вспоминал старец Порфирий. – Хотелось двигаться, идти то туда, то сюда, поливать огород, пилить дрова. И все это я всякий раз делал с поклоном. Я был полон радости и веселия. Меня переполняли чувства, и я бегал. Бегал, а не ходил! Смущался, однако, что старцы увидят, что я бегаю. Поэтому вначале шел потихоньку, а затем, отойдя немного, бежал. У меня как будто выросли крылья, чтобы быстро все делать и поскорее возвращаться к своим старцам. Это была благодатная – что я вам скажу… – поистине ангельская жизнь! Да и мой благословенный старец имел великую ревность. Он говорил мне: «Пойди туда, пойди сюда…» Но и работы у нас действительно было много. Мне поручили присматривать за келией. Дом у нас был аккуратно ухожен. У нас было немного оливковых деревьев, огород.
Я ходил на многие работы. Часто поднимался в гору. От работы я, естественно, уставал. Нередко подкашивались ноги. Но откуда старцам моим было знать, как со мною, ребенком, обращаться? Я спускался с гор после трех часов дороги, а отец Иоанникий мне говорил:
– Завтра будем печь хлеб. Поэтому собирайся-ка, насобирай веток.
Я брал веревку и шел в горы за ветками. Шел по натоптанной, но крутой дорожке. Но помню не только это. Часто старцы посылали меня принести чурбачки или бревна. Я взваливал их на себя и нес их, как навьюченный осел. Когда у меня от тяжести начинала болеть поясница, я садился отдохнуть на камешек. Если ноша была очень тяжела, я говорил сам себе:
– «Вот я тебе задам, старый осел!»
Я не знал лени. Да, я действительно не жалел свое тело. Когда мои колени болели, я хотел им отомстить. То есть когда колени протестовали и болели, я брал груз еще больше и снова говорил:
– «Вот я тебе задам, старый осел!»
И я мстил, мстил злодею – самому себе. Невероятно, но я носил, хотя был юношей семнадцати лет, тяжесть в семьдесят ока на расстояние, к примеру, как от Омонии до вершины Ликавитоса.
Лени не было совсем. Мне нравилось молиться, даже когда я был уставшим. В обессиленном состоянии я еще более искал Бога. Вы должны этому поверить и понять, что это действительно возможно. Это результат любви. Дело не в том, что ты быстро ходишь, делаешь одно дело, начинаешь другое, возвращаешься и следишь за тем, чтобы успеть закончить все: полить, прополоть, принести земли и дров, сходить в горы, принести деревяшки для рукоделия. Благодаря любви становишься неутомимым. И знаете, куда тогда деваются грехи? Они все спят. Слышите? Такова в действительности странническая жизнь, жизнь преподобническая, святая, жизнь райская. – утверждал старец Порфирий.

Я был подобен некому дикому животному в чаще леса!

Настоящее послушание!
Безумие ради Бога!
Не могу вам сейчас показать на примере, что такое настоящее послушание. – рассказывал старец Порфирий. – Если поговорить о послушании, а потом сказать: «Иди-ка, сделай кувырок» и ты выполнишь – это не послушание. Но когда ты далек от мысли о послушании и совсем не думаешь на эту тему, и тебя вдруг попросят сделать что-либо, и ты сделаешь это с радостью – будь ты хоть на работе, хоть сонным или неготовым, и тебя смирят, – вот тогда ты своим поведением и покажешь, выполняешь ты послушание или нет.
Я буквально придерживался заповедей своих старцев. Мне говорили:
– Не рассказывай о том, что мы делаем и какой у нас порядок на келий. Если встретишь на пути какого-нибудь монаха и он скажет тебе «благослови», с благоговением и любовью во Христе отвечай ему «благословите». Если это старец, то целуй ему руку. Если он спросит тебя:
– «Как поживают твои старцы?» – отвечай:
– «Хорошо, вашими молитвами».
И тут же иди дальше, более не разговаривай. Если кто-то будет догонять сзади и о чем-нибудь спросит, не останавливайся и не отвечай, потому что не все монахи хорошие и нужно относиться к ним осторожно. На все, что спросят тебя, отвечай: «Не знаю, спросите старца». Говори «благословите» и уходи. Если тебе скажут: «Ваше рукоделие, ваша резьба по дереву не очень-то хорошие. Поучись-ка иконописи, пению и так далее», – не слушай ничего, иди своей дорогой.
Однажды послали меня к пещере святого Нифонта. На пути я встретил трех мирян: так на Святой Горе называют тех, кто не монахи. По своему обычаю, я, приблизившись к ним, сказал «благословите» и пошел дальше. Поскольку я казался «диким», то один из компании посочувствовал:
– Какой жалкий мальчонка, по-моему, он не в себе… Я уже обогнал их, но у меня был очень хороший слух. Услышав это, я порадовался такому уничижению и улыбнулся про себя.
— «Он прав, – сказал я, – совершенно прав, но что он может знать о моем безумии!»
За пределы келий я выходил нечасто. Старцы не брали меня даже на престольные праздники. То есть когда праздновали память какого-нибудь святого, они шли в храм, а меня оставляли дома.
На Святой Горе старцы зажигали огонь. Я не хотел быть рядом с очагом. К огню я не подходил совсем. Старцы садились около огня, а я поодаль. Я боялся, боялся, что тепло испортит меня. Я говорил это старцам, и они, бедные, позволяли мне так поступать. Это дело привычки. Если привыкнешь сидеть около огня, то потом не сможешь уже принудить себя к злостраданию. Когда у меня начинался насморк, я пил горячий чай, делал пятьсот-шестьсот поклонов, потел и менял одежду. Потом ложился в постель и бывал здоров.
Я действительно был «диким». Я был подобен некому дикому животному в чаще леса! Искренно говорю вам. По снегу и скалам бегал босым. Видели бы вы, как краснели на снегу мои пятки, ноги! Старцы не принуждали меня ходить без обуви, да и сами не ходили босыми. Я этого хотел сам. А они не запрещали мне.
Но в церковь, в кириакон, я надевал и носки, и ботинки, а не деревенские башмаки из грубой кожи. Вспоминаю один замечательный случай. Была весна. Старец послал меня сходить в Керасью… По дороге я снял свои башмаки, потому что хотел, чтобы мои ноги на снегу и льду огрубели и стали как подошвы.
Старцы, глядя на меня, радовались, – вспоминал старец Порфирий. – Но в то же время они, бывало, меня и смиряли, и ругали. Даже если я делал доброе дело, они говорили мне, что я сделал плохо. Не всегда, конечно. Но они хотели застать меня врасплох. То есть поймать меня в тот момент, когда я не ожидал.
Старцы мои были святейшими людьми. Они воспитывали меня разными способами, даже строгими. Никогда они не говорили мне «молодец» или даже «это у тебя хорошо получилось». Никогда не хвалили меня. Они всегда давали мне советы, как полюбить Бога и как смиряться, как просить Бога, чтобы Он укрепил мою душу в еще более сильной любви к Нему.
Вот чему я учился. А похвалы с их стороны я никогда не слыхал, да и не искал ее. Дома тоже меня не приучали к похвалам, не говорили мне:
– «Браво, это ты хорошо сделал».
Мать ругала меня. Отца не было, он годами в Америке работал на Панамском канале. Это принесло мне большую пользу. Тот, кто учится смирению, привлекает благодать Божию. Если старцы не ругали меня, я огорчался и говорил себе:
– «Как жаль, что старцы не достаточно строги ко мне».
Я хотел, чтобы меня наказывали, чтобы ругали и обращались со мною строго. Теперь-то я понимаю, насколько строги они были. Но тогда я этого не понимал, потому что любил их. Я никогда не хотел разлучаться с ними.